Джон Колтрейн (тенор саксофон)

Арчи Шипп: Он доказал всем, что можно создать и играть соло в течение тридцати или сорока минут непрерывной музыки, постоянно новое, оригинальное и впечатляющее. И он показал всем нам, что отныне мы должны обладать выносливостью и терпением, умственными и физическими, необходимыми для того, чтобы переносить эти длительные «перелеты».

Уже достаточно лет прошло со дня его смерти, но творчество этого выдающегося музыканта продолжает очаровывать все новые и новые поколения джазменов и рокеров. Опиумные лихорадки, восточный мистицизм, не подчиняющееся никаким правилам разрушение собственного «я» и организма — все это позволяет нам сегодня сказать, что Джон Колтрейн скорее принадлежит к «сногсшибательной» компании Фрэнки Лимона, Брайана Джонса, Джими Хендрикса и Джима Моррисона, чем к «семье» Фатса Наварро, Чарли Паркера или Эрика Дольфи. В пору расцвета своего творчества этот музыкант был, мягко говоря, известен своей неслыханной современностью. После появления на полках музыкальных магазинов обложки «The Heavyweight Champion» и выхода посмертного альбома «Stellar Regions», обнаруженного его вдовой и датированного 15-м февраля 1967 года — днем его последнего сеанса игры, он вошел в историю джаза.
Если бы вы видели Чарли Ллойда — настоящего тенора из Мемфиса, штат Теннесси, время от времени «дрейфующего» вдоль Западного Побережья в компании Майка Лоува и Beach Boys, вы бы лучше представили себе эпоху, когда Джон Колтрейн раскручивал колесо своей славы. Широко известно мнение о нем колтрейновского собрата по профессии — Мэриона Брауна. Не колеблясь ни секунды, он заявил, что его покойный учитель принес в музыку дух, способный вернуть всем людям, «интеллектуалам или нет, их идентичность». Что касается Мака Рибеннека, дородного нью-орлеанского пианиста, о чьей изысканной репутации может свидетельствовать псевдоним, под которым он был известен среди местных рокеров — Дырявый Доктор Джон Ночной Путешественник — то он любил повспоминать шумные ночки в Сторивилле, красавиц-блондинок и прекрасные, нескончаемые джэм-сейшны, когда все саксофонисты Нового Орлеана пытались играть так же, как Джон Колтрейн: «Особенно я запомнил одного типа — Джими Вильсона. Всю свою жизнь он провел изучая технику Чарли Паркера. В тот день когда он услышал Колтрейна — он покончил с собой. Его тело нашли плавающим в бассейне, с саксофоном, зажатым в мертвых руках».

Действительно, джазовые музыканты (а иногда и рок-н-ролльщики) до сих пор единодушны в своем стремлении востребовать наследие человека-легенды, исчезнувшего, в возрасте сорока лет, в июле 1967 года в Нью-Йорке. В один из других трагических для истории джаза
дней поэт Король Джонс, ставший впоследствии Амири Барака, присутствуя на эпитафии — это был тяжелый момент прощания с телом Чарли Паркера, день, когда все граффити в нью-йоркской подземке и стены многих зданий были украшены таинственными надписями «Bird Lives!» — заявил: «Пропагандируйте, распространяйте вокруг себя музыку Колтрейна. Сначала она заставит вас задуматься о вещах прекрасных и постепенно сделает вас самих одной из таких вещей…» (Как говаривал по этому поводу Дэвид Пил, экс-певец нью-йоркской улицы, сторонник легализации травы и один из гуру Джона Леннона, «на вашей линии жизни должно быть взаимодействие, взаимопроникновение, иначе послание, по-видимому, будет проходить плохо»).

Бейсбол

Однако, априори, ничто не предсказывало в этом сыне портного, родившемся в Хэмлте, Северная Каролина, 23 сентября (в этот же день появились на свет Брюс Спрингстин и Клод Гэссиан) 1926 года, что он станет, после Луи Армстронга и Чарли Паркера, следующим и, может быть, самым важным звеном в сияющей цепи современного джаза. Застенчивый и на вид неразговорчивый подросток вдохновлялся только красивыми машинами, бейсболом и братьями Маркс (явно отдавая предпочтение Хэрпо, немому эпилептику). Музыку же для себя он открыл впервые в недрах собственного фамильного окружения. Его мать, Элис Блейр, играла на пианино в церкви поблизости от дома, в то время как отец, несмотря на яростные протесты соседей, охотно ставил эксперименты с кларнетом и скрипкой. Может быть, именно это обстоятельство и придало сил сынишке во время успешных занятий по изучению гармонии в музыкальной школе Лео Орнстейна в Филадельфии (город Билли Поля и Роки Бальбоа), куда его мать — Джон Роберт скончался в 1938 году — переехала.

В ту эпоху Джон Колтрейн, служащий на сахароварном заводе, упорно отказывался представить свою жизненную карьеру как карьеру профессионального музыканта. Что, однако, не помешало ему, после того как он покинул офис и попал для прохождения воинской службы на американскую базу Нави на Гавайях, очутиться за пюпитром кларнетиста армейского оркестра. Вот как сам Колтрейн характеризовал тот период своей жизни: «Я настолько ненавидел этот инструмент, что единственного музыканта, который попал тогда в поле моего зрения, звали Лестер Янг.»

Демобилизовавшись в июне 1946 года, Джон Колтрейн возвращается в Филадельфию, чтобы окончательно «упаковать» кларнет в стенной шкаф, достав оттуда предварительно альт-саксофон. Этот инструмент дал ему возможность аккомпанировать нескольким живописным блюзовым и ритм-энд-блюзовым фигурам, таким, как Кинг Колакс и Биг Мэйбилл, до того как Джон присоединился к большой группе тексаского певца-саксофониста Эдди «Клинхэда» Винсона. Это событие сыграло решающую роль в судьбе и карьере Колтрейна. На самом деле Винстон играл на альте (впрочем, достаточно неплохо), только чтобы укомплектовать ансамбль. Приход новичка дал ему возможность полностью отдаться тенору. Инструменту, который отныне он больше никогда не покинет, но, начиная с 1960 года, «укомплектует» сопрано. «Это было забавное слияние, — вспоминал позже Колтрейн. — Я только что открыл для себя Чарли Паркера и всю ночь нашего первого разговора мечтал, что Эдди посоветует покинуть мне альт ради тенора. Когда же ситуация, наконец, прояснилась, мог ли я предположить, что все так обернется? Напротив, у «Клинхэда» была забавная рожа, когда я ему объяснил, что именно «Bird» (прозвище Чарли Паркера -прим.авт.) меня вдохновил.»
Если работодатель хмурился, услышав его галлюциногенные разглагольствования, то сам Колтрейн признавал себя весьма воодушевленным, как и все музыканты его возраста, открытиями паркеровских нововведений: «Как только я услышал Птицу, то сразу же захотел идентифицировать себя с ним». Неизбежное столкновение этих музыкантов произойдет в 1947 году, в одном из ночных калифорнийских клубов, куда Чарли Паркер попадет сразу же после окончания длительного курса лечения в психиатрическом госпитале в Камарильо. Он оказался в этом заведении после веселой эскапады выходок в голом виде в коридорах и холлах своего отеля. Особенно обеспокоила его окружение попытка поджечь это здание после того, как ему чем-то не приглянулся собственный туалет. Но сотрудничество между двумя гигантами останется без будущего. Однако, уходя из оркестра Эдди Винсона к Диззи Гиллеспи, легализующего вместе с Птицей новую форму «текучего» джаза, которую назовут би-бопом (боп-боп-бибоп! — это звук, который издавала дубинка полицейского, опускаясь на голову бедного негра), Джон Колтрейн сделал огромный шаг по направлению к своему идолу. И чтобы сходство было более полным, он начал употреблять и злоупотреблять веществами яростно запрещаемыми, главным образом, героином.

Еще бы, именно сам Чарли Паркер положил начало моде на эту привычку. Начиная с молодых лет он «закидывался» без перерыва -когда в возрасте 35 лет он внезапно умрет, врач, осматривающий тело, даст ему двадцать с небольшим. Рядом с ним Кейт Ричардс и Сид Вишес выглядят как молодые любители баночного пива. И так как эта зависимость была напрямую связана с его исключительной творческой активностью, то все поклонники пытались имитировать и ее, в надежде начать играть так же прекрасно, как Чарли. «Сонни Стайт, Бад Пауэлл, Фате Наварро, Джин Эй-ммонс — все они потребляли героин, — признается позже Майлс Дэвис, сам заняв почетное место на этом «олимпе». — Не забудьте Джо Гая, Билли Холлидея, Стена Гетца, Чета Бейкера, Джерри Маллигана и Рида Родни. Они кололись все время. Вот почему некоторые, совсем молодые, такие, как Декстер Гордон, Тедц Деймирун, ДжейДжей Джонсон, Сонни Роллинс, Джейки МакЛин, Арт Блейки, и я сам, все мы ушли».

Джон Колтрейн не стал исключением из этого ряда. Будучи любителем смелых экспериментов, самого нового и необычного, он, как и Птица, охотно смешивал алкоголь и наркотики в огромных количествах. По этой причине Джон по очереди должен был покинуть оркестр Эрла Бостика, затем Джонни Ходжиса -Диззи Гиллеспи, распустивших впоследствии свой биг-бэнд из-за экономических проблем -оба лидера не смогли вынести его периодически повторяющихся выходок. Все это, однако, не помешало ему встретиться в новом квинтете еще с одним наркотическим гением, Майлсом Дэвисом. Последний называл его «человек, который никогда не улыбался»: «Это правда, что он не был особо общительным, -признавался Майлс своей кузине Мэри (той самой, которой он посвятил две свои композиции — «Mary’s Blues» и «Cousin Mary»). Домо он постоянно упражнялся. Люди не видели его на улице. Только немногие, знавшие его лично, знали, где он живет».

Cold turkey

До этого Майлс Дэвис и Джон Колтрейн уже один раз играли вместе в Бальном Зале Оду-бум, месте, где через несколько лет будет убит Малькольм Икс. Но опыт не был сразу возобновлен, так как у трубача не было потребности в третьем саксофонисте (двумя другими были Джеки МакЛин и Сонни Роллинс). Впрочем, если верить свидетелям, не все так гладко прошло в первый вечер совместной игры для новичка: «Сонни Роллинс был ужасен. Он постоянно шпынял Колтрейна, словно тот должен был немедленно покинуть круг и отправиться вкалывать на Бруклинский мост и заработать себе там на жизнь.»

В 1955 году, когда Джон снова встречает Майлса Дэвиса, за месяц до своей женитьбы на Джуаните Граббс, известной также под именем Найма (вскоре это имя станет названием одной из самых прекрасных его баллад), Колтрейн не знал, что старый приятель Чарли Паркера «снялся с якоря». И если музыкальное сотрудничество двух этих людей дало рождение вещам часто прекрасным и возвышенным, то по-человечески ситуации, складывавшиеся в их совместной работе, становились все более тяжелыми. ‘Колтрейн просто играл у меня на нервах и доводил до «ручки» своими джанковыми глупостями, — будет объясняться позже создатель «Bitches Brew». — На сцене он начинал клевать носом, полностью разбитый. Он тогда обитал в Нью-Йорке, где находил дерьмо еще более сильное, чем раньше. Его состояние быстро ухудшалось. Одежда, которую он надевал для выступлений, была вся мятая и грязная: глядя на нее, можно было сказать, что он сутками спал в ней. А когда ему не удавалось достать наркотики, он копался в носу и иногда ел собственные сопли». Трейн, как теперь об этом вспоминают многие, настолько выводил из себя Майлса Дэвиса, что тот взял себе за привычку воздействовать на него физически. Однажды Телониус Монк, еще один великий перед лицом вечности музыкант, оказался невольным свидетелем сцены, тем более дикой, что она происходила за кулисами Богемского Кафе: «Колтрейн пришел с опозданием, полностью разбитый. Сначала Майлс надавал ему хороших пощечин, а затем отвесил ужасающий апперкот в печень. Трейн даже на это не отреагировал. Он остался на полу сидя на заднице, как большой младенец. Я почувствовал, что закипаю. Встав, я сказал ему, что видел, что он способен делать с саксофоном, и поэтому считаю, что он не должен позволять такое отношение к себе. И добавил, что он может прийти играть ко мне, когда захочет. Я отругал Майлса, и тот хорошо запомнил это, чтобы вернуть при случае. Впоследствии он мне отдал на двадцать кило больше, эта дырка от задницы!»

Ошалевший от такого приема, Джон Колтрейн все-таки зарегистрировал где-то в глубинах памяти предложение Монка, и 18 июля 1957 года пианист и тенор впервые предстали вместе на одной сцене. Впрочем, в тот день публика открыла для себя преображенного Колтрейна. Он действительно решился завязать и начал очищать организм от токсинов, следуя глубоко личной методике, которую окрестил «cold Turkey». В кинематографе этот способ обессмертил Джон Франкенхей-мер, показав его в фильме «L’Homme Аи Bras D’Or». Весь секрет состоял в том, что Колтрейн закрылся у себя дома и ел только шпинат и сырые овощи, в то время как его мать и жена Найма непрерывно молились. Эта Голгофа продолжалась в течение 15 дней. Но больше никогда Джон не прикоснется ни к наркотикам, ни к алкоголю. Правда, он продолжал курить сигареты в неисчисляемом количестве.

дикие территории

Сотрудничество Монк-Колтрейн быстро привело эту пару к настоящему успеху. Саксофонист признавался, что до тех пор он никогда не испытывал подобной свободы: «Монк позволял своим музыкантам почти все. Он покидал эстраду, чтобы опрокинуть стаканчик-другой или потанцевать, и мы могли импровизировать без всяких ограничений в течение пятнадцати или двадцати минут, играя на наших инструментах, словно сумасшедшие, пока он не возвращался. Но в его присутствии нужно было быть всегда очень внимательным. Иначе рискуешь почувствовать себя так, как будто шагнул в пустую шахту подъемника лифта».

Майлс, будучи человеком незлопамятным, частенько захаживал к Монку или репетировал в том же зале, что и тот, и вот как он выразил бытовавшее в то время общее суждение: «Бог мой! Как он хорошо играл. Для музыки Монка Трейн был идеальным саксофонистом, она позволяла ему многое. Трейн мог заполнять это музыкальное пространство неожиданными аккордами и звуками, которые он временами издавал.» Трейн играл настолько хорошо, что шесть месяцев спустя воссоединился со своим старинным работодателем, который весьма настойчиво попросил присоединиться к его квинтету. Осознав необычные музыкальные возможности Кол-трейна, на этот раз Майлс решил свести свою роль в этом тандеме к роли «катализатора». Со своей стороны Джон, казалось, преобразился. Его талант распустился, как цветок невиданной формы, расцветки и размера. Было похоже, что Колтрейн на полном скаку несется по диким территориям новых музыкальных форм. Именно этим он и поразил публику во время своего знаменитого парижского концерта в марте 1960 года. Вот как вспоминает о нем один из ошарашенных свидетелей: «Майлс не слишком-то был расположен к сотрудничеству. Когда Колтрейн начинал играть, он поворачивался спиной к публике или вообще исчезал за кулисами. И ничего не понимая и думая, что Колтрейн просто не умеет играть, люди начинали его освистывать.»

Полностью безразличный к этому новому типу гостеприимства, Колтрейн прекрасно знал, что он прав и никогда не ослаблял того упорства, с которым он шел по своей авантюрной дорожке. К тому же в то время он начал записываться и под своим именем. Особенно укрепил его репутацию альбом «Blue Train», выпущенный на аудиофильском лейбле Blue Note. Ему исполнился тридцать один год, и всемирно известный джазовый журнал «Downbeat» опубликовал первую статью о нем, подписанную — Ира Гитлер. В то же время он записывается в составе большого оркестра Арта Блейки и начинает проводить, всегда под управлением Майлса Дэвиса, престижные сейшены «Kind Of Blue». И при случае, даже Привереда Майлс не смог не признать крайней необходимости его присутствия: «Когда он окончательно ушел, я так и не смог по-настоящему его кем-то заменить. После него у меня сменилось не меньше пяти теноров».

песни пигмеев

Работая на пределе своих сил, саксофонист переходил все новые и новые музыкальные границы. Шагая монументальной поступью в своем «Giant Steps», Джон Колтрейн пытается «проглотить» в два раза больше обычного -он точно знает, что его дни сочтены. Особенно огорчало его то, что он не мог выразить всего, что чувствовал. Он приходил в ярость потому, что не мог сразу же воспроизвести на своем инструменте все звуки, все музыкальные картины, которые кипели в его наэлектризованном сознании. И с почти болезненной страстью он снова и снова пытался это сделать. Опираясь на первое поколение последователей (Эрик Дольфи, Дон Черри, Элвин Джонс, Фароах Сандерс, МакКой Ти-нер, Рашид Али, Элис МокЛеод), он разрушает действующие условности, устанавливает новые правила, перестраивает «двери» музыкального мира, меняет модели звукового «вещества», смешивая в нем Африку, Восток и самый безудержный фри-джаз. Он проводит ночи напролет за чтением трудов Платона и изучением теорий Эйнштейна. Под влиянием Билла Эванса он близко знакомится с индуизмом, в то время как Юсеф Латиф открывает ему тонкости индийских par — он даже называет одного из своих сыновей Рави, в честь Рави Шанкара. А Эрик Дольфи помогает ему погрузиться в полифонию священных песен пигмеев.

Он шел настолько быстро, что даже некоторые из его наиболее яростных приверженце не могли поспеть за ним. «В какой-то момент Колтрейн ушел слишком далеко для меня», — честно признавался Франк Тэно, основатель журнала «Jazz Magazine». Что касается Боба Тайэла, менеджера лейбла Impulse, работавшего с ним в последние, самые страстные и яростные его годы, то он был более осторожен: «Это Колтрейн привел меня к Арчи Чиппу, Мэрион Браун, Фароаху Сандерсу и настоял на том, чтобы я их записал. К счастью, уровень их продаж оказался достаточно хорошим для того, чтобы мы могли продолжать сотрудничество».

В 1965 году Джон Колтрейн даже был признан «Лучшим Джазовым Музыкантом Года». Удостоилась почестей и его замечательная запись «A Love Supreme». (Позже она великолепно была интерпретирована Карлосом Сантана, а Элис Колтрейн отказала в праве использовать это название Спайку Ли для произведения, ставшего после этого известным как «Mo’Better Blues»). «A Love Supreme» — гимн единому Богу, впоследствии окажет значительное влияние на многих последователей Колтрейна. Сегодня «Любовь…» служит церковным гимном для нескольких верных поклонников, собирающихся каждое воскресенье в Saint John’s Orthodox в Сан-Франциско. Вот уже почти тридцать лет после его смерти — Колтрейн умер накануне своего сорок первого дня рождения, присоединившись таким образом к Пантеону жертв рока: Брайану Джонсу, Дженис Джоплин, Джими Хендриксу, Джиму Моррисону — эти люди отправляют своеобразный, спонтанно канонизированный культ. Так или иначе, но эта музыка помогает нам лучше постич^ тайну Универсума. Названия пластинок Колтрейна — «Imression», «Transition», «Ascension», «Crescent», «Meditations», «Om», «Sun Ship»… — отражают его стремление оторваться от классической «игровой» традиции джаза, чтобы достичь порогов таинственного и непознанного. «Колтрейн достиг абсолютного,» — написал однажды композитор Джордж Расселл. И, на мой взгляд, это высказывание — лучшее доказательство того, что сегодня хотя бы один джазмен — освящен.

Лео Каракс.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Обсуждение закрыто.